* * *
Никто спасти тебя не сможет,
Твой путь отмерен, ты идешь.
Отмеренность — ну что есть строже? –
Прямолинейно — в масло нож.
Костям лежать в песке ли, глине,
Но срок душе куда длинней,
Душа как тело не остынет,
Ведь Господа рука над ней.
Всевышний — вот твоя надежда,
Об этом думай каждый миг;
Сегодня молод ты, невежда,
А завтра мудрый, но старик.
Ты юный или очень старый
Запомни этот мир любя:
Минута — и тебя не станет,
И все земное вне тебя.
Пусть берега цветут и сопки,
И ликование кругом,
А там в заоблачье высоком
И главный Суд, и главный Дом.
* * *
А может быть там лучше,
А может быть там теплей?
Опять собираются тучи,
Забрать голубое в плен.
Опять будет холод и слякоть,
Опять будет ветер дичать,
Опять будут листья плакать,
И капли по стеклам стучать.
Наверное там красивей
Намного — в зазвездном краю.
А мне покидать тоскливо
Любимую землю мою.
* * *
Очередь! Очередь — шума приют...
Не продают — так отдают:
Не вожжи, не дрожжи,
не тряпок узор,
Но — день наш последний,
падение, разор.
Достанется всем — не надо трещать,
Оскаливать зубы, глазами вращать.
Достанется всем, достанется всем —
Все даром получите, и насовсем.
* * *
Ни смерть страшна, а что за нею.
Смерть — это миг — лети душа.
А то, что далее, сложнее —
Немыслимое антраша.
Что душу ждет? — вопрос, конечно,
Блаженство иль мучений плеть.
О бесконечность! Бесконечность.
И жизни суженная клеть.
Мы и о жизни мало знаем,
Вот от того-то всякий раз
Сердчишко наше замирает,
Как вспомним про последний час.
* * *
Стекла зашторены ночью,
Окрашены до слепоты.
Как много написано строчек,
Расставлено запятых.
Пишу, и, наверно, это
Ни чьих не коснется глаз,
Так снег не увидит лето
В июльский осолнечный час.
Я птаха — земная странница,
Часам не ведущая счет:
Летаю, пою, и мне нравится.
Какой мне подарок еще?
* * *
Алые маки утра
Вспыхнут средь облаков.
Сердце не дружит с мудростью,
Нрав у сердца таков.
Сердце пылать может,
Сердце может остыть,
И обольститься ложью,
Приняв обиду - простить.
* * *
Все отдаленней с каждым днем,
И скоро будешь ты чужою.
Поля отделены межою,
Межу не выжечь и огнем.
Твои заботы мне чужды,
Чужды тебе мои заботы.
И снова дождь бормочет что-то
Водою напоив следы.
* * *
Холодный дождь, не летний дождь,
Продрогли крыши и заборы,
И искренность, и разговоры,
Весёлой ветки не найдешь.
И нам не встретиться с тобой,
Ведь мы давно уже чужие,
Нас дни сырые окружили,
И тучи серые гурьбой.
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
Поэзия : 2) Огненная любовь вечного несгорания. 2002г. - Сергей Дегтярь Это второе стихотворение, посвящённое Ирине Григорьевой. Оно является как бы продолжением первого стихотворения "Красавица и Чудовище", но уже даёт знать о себе как о серьёзном в намерении и чувствах авторе. Платоническая любовь начинала показывать и проявлять свои чувства и одновременно звала объект к взаимным целям в жизни и пути служения. Ей было 27-28 лет и меня удивляло, почему она до сих пор ни за кого не вышла замуж. Я думал о ней как о самом святом человеке, с которым хочу разделить свою судьбу, но, она не проявляла ко мне ни малейшей заинтересованности. Церковь была большая (приблизительно 400 чел.) и люди в основном не знали своих соприхожан. Знались только на домашних группах по районам и кварталам Луганска. Средоточием жизни была только церковь, в которой пастор играл самую важную роль в душе каждого члена общины. Я себя чувствовал чужим в церкви и не нужным. А если нужным, то только для того, чтобы сдавать десятины, посещать служения и домашние группы, покупать печенье и чай для совместных встреч. Основное внимание уделялось влиятельным бизнесменам и прославлению их деятельности; слово пастора должно было приниматься как от самого Господа Бога, спорить с которым не рекомендовалось. Тотальный контроль над сознанием, жизнь чужой волей и амбициями изматывали мою душу. Я искал своё предназначение и не видел его ни в чём. Единственное, что мне необходимо было - это добрые и взаимоискренние отношения человека с человеком, но таких людей, как правило было немного. Приходилось мне проявлять эти качества, что делало меня не совсем понятным для церковных отношений по уставу. Ирина в это время была лидером евангелизационного служения и простая человеческая простота ей видимо была противопоказана. Она носила титул важного служителя, поэтому, видимо, простые не церковные отношения её никогда не устраивали. Фальш, догматическая закостенелость, сухость и фанатичная религиозность были вполне оправданными "человеческими" качествами служителя, далёкого от своих церковных собратьев. Может я так воспринимал раньше, но, это отчуждало меня постепенно от желания служить так как проповедовали в церкви.
